Ад кромешный. Сегодня что, женщины вооружились против него?

— Нет, — ответил он, — не знаю.

— Мне двадцать один год — насмешливо сказала Амелия, присев в легком дразнящем реверансе. — Я теперь старая дева, без всяких сомнений.

— О, прошу вас.

— Моя мать в отчаянии.

Он посмотрел на нее:

— Дерзкая девчонка.

Она даже не рассматривала это, как оскорбление.

— Да.

— Я должен снова поцеловать вас, — сказал Томас, высокомерно приподняв бровь наподобие арки.

Она не была настолько искушенной, чтобы иметь наготове возражение для такой ситуации, что весьма удовлетворяло Томаса. Он подался немного вперед и ухмыльнулся:

— Вы молчите, когда я вас целую.

Она задохнулась от возмущения.

— Вы также молчите, когда я вас оскорбляю, — размышлял он, — но странно, я не нахожу это молчание забавным.

— Вы невыносимы, — прошипела она.

— А, вот они и прибывают, — вздохнул он. — Слова. С ваших губ.

— Я ухожу, — объявила она.

Амелия повернулась, чтобы проследовать обратно в бальный зал, но он был быстрее, схватив ее за руку прежде, чем она смогла убежать. Наблюдателю со стороны это показалось бы самым учтивым из положений, но рука, которая скользнула по ее руке, полностью опровергла это.

Она была возвращена на место.

— Я провожу вас, — сказал он с улыбкой.

Она бросила на него надменный взгляд, но спорить не стала. Он ласкал ее руку, оставив решать ей, был ли этот жест успокаивающим или снисходительным.

— Мы идем? — произнес он, и они вместе, не спеша, направились назад.

Близился конец ночи. Томас отметил, что музыканты сложили свои инструменты, а толпа несколько поредела. Грейс и его бабушки нигде не было видно.

Родители Амелии находились в дальнем углу комнаты, болтая с местным сквайром. Потому он провел ее через весь зал, не останавливаясь, на ходу кивая тем, кто их приветствовал.

И вдруг его невеста заговорила. Тихо. Так, чтобы слышал только он. Но кое–что в ее вопросе его ошеломило.