Однажды она позволила прорваться своему сарказму и сказала: — «Зато я удачно воспользовалась своей детской погремушкой», — за что была вознаграждена парой пристальных взглядов и одним невнятным «неблагодарная девчонка».

Все это произошло в присутствии матери Джасинды Леннокс за три недели до того, как Джасинда получила предложение руки и сердца.

Теперь Амелия помалкивала, делая то, что от нее ождали. Но сейчас…

Хорошо, что это был не Лондон, где ее мать наблюдала за ней и держала на привязи, чем она была сыта по горло. Действительно, возможно, она нашла бы себе кого–нибудь и весело провела время. Возможно даже поцеловалась с мужчиной.

О, ну хорошо, этого бы она не сделала. Она не была идиоткой и ценила свою репутацию. Но она могла себе позволить вообразить то, что никогда не приходило ей в голову сделать прежде.

И затем, поскольку Амелия не знала, когда в следующий раз почувствует себя столь безрассудной, она улыбнулась своему будущему мужу и сказала:

— Но вы должны танцевать, если хотите. Я уверена, что многие леди будут просто счастливы стать вашей партнершей.

— Но я хочу танцевать с вами, — выдавил он.

— Возможно в другой раз, — обнадежила она его, подарив свою самую солнечную улыбку, — Спасибо!

И она ушла.

Она ушла.

Ей хотелось прыгать. И она это сделала. Но только когда завернула за угол.

***

Томасу Кэвендишу нравилось думать, что он человек разумный. Тем более, что его положение, как седьмого герцога Уиндхема, позволяло ему любые безрассудства. Он мог быть совершенно безумным, одеться во все розовое и объявить, что мир треугольный, а светское общество будет продолжать кланяться ему, расшаркиваться и ловить каждое его слово.

Его собственный отец, шестой герцог Уиндхем, не был сумасшедшим, не носил все розовое, и не объявлял мир треугольным, но он был безусловно самым неблагоразумным человеком. По этой причине Томас, гордившийся своим ровным характером и нерушимостью своего слова, не хотел выставлять на показ особую сторону своей натуры — умение найти смешное в абсурде.