– Ты опять плачешь? – перепугалась тетя Зина, поспешно заталкивая мою цигейковую шубу в шифоньер. – Ты плачешь?!.
– Нет, ничего. – Я заставила себя улыбнуться. – Просто... аллергия на нафталин.
– Будет, будет тебе. – Она истово поцеловала меня в лоб и побежала на кухню ставить чайник. – У меня и конфеты есть. Ты любишь «Цитрон»? – из кухни закричала она.
– Люблю, – вздохнула я.
К вечеру я почувствовала себя окончательно простудившейся.
– Да что ж это такое! – с отчаянием запричитала тетушка, обнаружив у меня температуру. – Какая-то нескончаемая вереница... Надо мед, срочно мед! У Любови Павловны есть запасы...
Она куда-то убежала, а потом явилась с этой самой Любовью Павловной – элегантной и подтянутой женщиной бальзаковского возраста, которая с большим участием принялась расспрашивать меня, где же я могла так простудиться.
Нет ничего глупее этих разговоров, во время которых пытаются понять, где человек умудрился захворать, – от них нет никакого толку, и даже если в озарении обнаружишь, что вот именно там-то и там-то проклятый вирус застиг тебя врасплох, то температура от этого не понизиться.
– Я у окна стояла, в вагоне... – печально пробормотала я, наблюдая, как женщины разводят мед в молоке, втискивают мои ноги в шерстяные носки, набитые горчицей, и достают на свет божий какую-то невероятно вонючую мазь, купленную у приезжих китайцев, – мазь эта якобы обладает волшебной силой и может помочь от любой хвори.