Во всяком случае, когда я ее впервые увидела совсем голой в этом великолепии, я остолбенела.
Пеньюар, наброшенный на обнаженное тело, — он для того и создан, не правда ли? В случае же с меховым манто все приобретает абсолютно иной, странный смысл… Быть в прислугах — значит уметь ничему не удивляться. Надо сказать себе раз и навсегда, что правда на их стороне, или вести себя так, будто и на самом деле они — обладатели истины в последней инстанции. Надо уважать их мании и пороки, ведь нам за это и платят. Это не что иное как негласное соглашение (но вовсе не коллективный договор, как выразился бы болван Артур).
Итак, наступила зима. В наших краях, даже когда сильно метет, зима никогда не бывает белой; грязно-серый — вот ее цвет. В грязи и копоти Леопольдвиль зимой уподобляется больной женщине…
Однажды вечером месье Руленд вернулся озабоченным. С наступлением холодов он носил непромокаемый плащ, с погончиками на плечах, что делало его похожим на офицера. Он что-то долго обсуждал с женой, которая, как ни странно, не совсем еще окосела. Потом они позвали меня в гостиную. Я разожгла камин, и поленья дружно потрескивали, распространяя смоляной запах.
— Луиза, я хочу предупредить вас, что в воскресенье вечером у нас будет прием…
— Хорошо, месье.
В глубине души я почувствовала странную тревогу, не потому, что меня страшила предстоящая работа, а из-за того, что наш воскресный мир будет нарушен.