Она сидела на ковре посредине луга. Ее белые с голубым одежды выглядели не к месту, но в этот день она являлась как бы символом для своих подданных. Она была для них и языческой богиней плодородия, и Девой Марией, дарящей надежду на щедрое лето после двух долгих лет засухи. Ее круглый платок из белой ткани, обычно оставлявший открытым только лицо, был откинут назад, и на голове у нее была голубая шапочка. Через шнуровку ее белой котты виднелась голубая рубашка. Когда она поднимала руки, из-под длинных широких с раструбами рукавов видна была голубая подкладка. Никто не задумывался над тем, была ли она красива или безобразна. Она просто была сама собой, наша госпожа. Она сидела выпрямившись, лицо ее казалось безмятежным, руки спокойно лежали на коленях.

Я не проронил ни слова, и она тоже молчала. Я начал собирать еду, оставшуюся после пиршества, которым двести человек отмечали приход весны. Пахло растоптанной весенней травой. Муравьи накинулись на высыпавшуюся из опрокинутых корзин снедь.

Какое-то время леди Элисон не обращала на меня внимания, и я сам почти позабыл о ее присутствии. Ведь мне было всего одиннадцать лет, а вокруг меня лежали остатки еды, да еще такой, какую не каждый день доводилось видеть. Для этого случая женщины пустили в ход свои лучшие запасы, сварили мед и испекли душистые хлеба. Сначала я складывал все остатки в корзины, только иногда отщипывая кусочек то тут, то там. Привлеченные запахом пищи и отсутствием людей вокруг, стали слетаться птицы и сбегалась всякая лесная живность. «Если не я съем эту еду, то она достанется им», – думал я.

Благовидный предлог, ничего не скажешь, но ведь мне было только одиннадцать.

Внезапно леди Элисон спросила:

– Ты помнишь мою кошку?

Этот вопрос застал меня врасплох, так как в это время я запустил пальцы в горшочек с медом и уже собрался облизать их. Она не могла не заметить, как я виновато вздрогнул, но не попрекнула меня. Облизав пальцы, я запоздало ответил: