К северу от Саянских гор протянулись на три стороны света, на десятки километров серые от дождей и похолодевшие от промозглых ветров степи. Вершины гор за Вознесенским уже посеребрила зима, а там все еще текут не скованные ледяным панцирем реки.

Поредел лес, открылись дальние дали, сопки стали пустынными, бездумно открытыми ветрам и морозам. Только пихтовые и кедровые боры стоя! по-прежнему непоколебимо и сурово, истинный бастион на пути всепроникающих метелей и пронизывающего насквозь ветра. Снег припорошил сверху черно-зеленые конусы пихт и залихватски заломленные шапки великанов-кедров, улегся на ветках, но вниз не просыпался, лишь завалил опушки и сделал непроходимыми подступы к лесу. Тайга стала еще темней, внизу по-прежнему лежала сухая хвоя, а в ней все еще шуршала и попискивала мелкая лесная живность.

Уже спускались по склонам гор осторожные маралухи с подросшими оленятами, но на утренней заре еще уходили наверх, стараясь укрыться от рыси, медведя, волка и иногда захаживающего сюда с Алтая красавца снежного барса – ирбиса. Вместе с маралухами, держась особняком, совершали путешествие сверху вниз и обратно пугливые косули, изящные и быстроногие, получившие в наследство от предков по-девичьи смирный характер.

Застигнутые в горах обильным снегопадом или пургой, маралы и косули спокойно ложились под защиту скал, густых кустов или в пихтарнике и долгими часами дремали, поджав ноги и полузакрыв большие блестящие глаза. Только длинные чуткие уши ни на минуту не переставали поворачиваться туда-сюда. Влажный черный нос ловил запахи леса и подрагивал, учуяв непонятное. Переждав ненастье, животные отправлялись по глубокому снегу в известном только им направлении, высоко и грациозно поднимая ноги, прыгали, обрушивая и приминая сугробы всей тяжестью тела.