Я так и поступила, но на площадке было темно. Я ничего не увидела.

– Света нет, и я ничего не вижу, – сообщила я Наташе.

– Ты что, издеваешься?

Ее дрожащий голос убедил меня рискнуть.

– Подожди, – сказала я, – сейчас открою.

Быстренько раскидав часть баррикады, я смогла приоткрыть дверь настолько, чтобы худенькая Наташа смогла влезть. При этом я сама поражалась собственному безрассудству.

– Ой, что это у тебя? – удивилась Наташа, заходя и спотыкаясь о торчащую ножку стола.

– Просто небольшая перестановка.

– Это больше похоже на те сооружения, которые строили в Париже во времена их революций, – неожиданно проницательно заметила Наташа.

– Не обращай внимания, – дружески посоветовала я ей, думая при этом, чем бы мне отвлечь ее мысли от свалки в прихожей.

Наташа сверлила меня проницательным взглядом, но тут я вспомнила, что упоминание о ее муже всегда действует безотказно.

– Как поживает Руслан? Где он пропадает?

Эти вопросы, отдающие всего лишь дань вежливости, всегда воспринимались Наташей за чистую монету. Она с жаром принялась рассказывать мне про невозможное поведение своего дражайшего супруга.

– Не знаю, что мне с ним и делать. Он совсем помешался на почве….

С этого момента от меня требовалось только временами сочувственно покачивать головой и стараться попадать со своими кивками в тон ее рассказа. То есть когда она говорила о чем-то печальном, я тоже грустила. Услышав мельком нотки негодования в ее голосе, изображала легкое возмущение, но, впрочем, я не всегда впопад сменяла свои настроения. Время от времени Наташа подозрительно осведомлялась:

– Ты меня слушаешь?

– Конечно! – отвечала я с безмерной обидой в голосе, и Наташа успокаивалась.

Еще очень полезно было в таких случаях в целях маскировки попросить у нее продолжения рассказа, тогда она расцветала и лучилась счастьем.