— О чем ты размышляешь, моя куколка? — нежно спросил он, поглаживая другой рукой ее шелковистые волосы. На нем были только элегантные черные брюки и туфли, в которых он был на вечеринке. Джим наклонился над ней, перебирая пальцами длинные, цвета вороньего крыла волосы, и на его загорелой до бронзы груди заиграли мышцы.

— Я размышляю о том, как счастливы мы были в дни нашего медового месяца и как счастливы мы сегодня, — ответила она, прильнув к мужу. — Я хочу, чтобы мы всегда были так же счастливы. Не хочу, чтобы что-то изменилось…

Она сделала паузу, и тень сомнения заволокла ее глаза. Затем она вновь заговорила, пытаясь подавить участившееся биение сердца:

— Джим, я должна тебе кое-что сказать. Мне… мне кажется, ты будешь доволен. — Она прикусила губу и замолкла.

Почему это оказалось столь трудным? Ведь с той самой минуты, как ей открылось то, что она собиралась сейчас сообщить, Брайони была в таком благостном состоянии, а теперь вдруг разнервничалась. А что, если Джим рассердится, если он будет против такой серьезной перемены в их безмятежной жизни? Мысль об этом прежде не приходила ей в голову, но теперь, поглядев на снимок и вспомнив, как они были поглощены друг другом в дни медового месяца, Брайони засомневалась.

Тот чудесный секретик, знанием которого она наслаждалась весь вечер, поджидая лишь подходящего момента, чтобы поделиться им, был готов сорваться с кончика ее языка, однако она колебалась. Она видела, как глаза Джима, в прохладных голубых глубинах которых отражалась спокойная, выдержанная сила, вопрошающе смотрят на нее.

Неожиданно он приподнял жену так, что она оказалась на ногах, и аккуратно развернул ее лицом к себе. Подставив под ее маленький горделивый подбородок палец, он спросил:

— В чем дело, радость моя?