Почувствовав странное беспокойство, Райдер отмахнулся от него. Он любил свою работу. Она сполна вознаграждала его. И только в последнее время он стал замечать, что хочет… чего-то большего.

Райдер взглянул на старый чертежный стол, стоявший в углу. Он принадлежал матери. Ему было три или четыре, когда она нашла этот стол неизвестно где и, отчистив, поставила в хорошо освещенном углу фамильного дома. На многие годы он стал для матери местом притяжения. На нем ее идеи превращались в эскизы. На нем Райдер нарисовал свои первые дома – квадратики с треугольниками крыш. И каминными трубами. Они не были высотными. Тогда еще нет.

После смерти матери он перетащил стол к себе в спальню, а потом при каждом переезде на новое место жительства забирал с собой. Когда он построил свой собственный дом, Райдер организовал для стола прекрасный угол, с великолепным освещением, потрясающим эргономичным креслом и стеллажом в десять футов для хранения старых проектов. И тем не менее после смерти матери он так ни разу им и не воспользовался.

Райдер провел руками по лицу и, подойдя к бару, налил себе скотч. Неразбавленный. Он выпил достаточно, чтобы почувствовать, как виски обжигает ему горло, а потом вместо того, чтобы запить, втянул ртом холодный воздух.

Его взгляд скользнул по залитому лунным светом Брайтон-Бич, и ему вспомнилось серьезное лицо Сэм, когда она отпускала его на свободу. Так или иначе, но он должен был принять это. Дать ей уйти. Ее время пришло. Она повзрослела, как сказала Надя.

Райдер осушил стакан, но во второй раз жжение показалось ему недостаточно сильным. Во всяком случае, не настолько, чтобы выжечь мысли о Наде Кент. О женщине, которая притягивала его только для того, чтобы потом вывернуться из его объятий. Она злила его. Пленяла. А их влечение друг к другу? Дикое, страстное, оно не поддавалось контролю ни с одной из сторон. Ни одна из других его связей не вызывала таких чувств.