Гнев вдруг перерос в неистовую ярость. Всю свою жизнь он, Стивен, стремился блюсти свой долг, не уклоняясь от ответственности, стремился быть достойным своего высокого положения. В Харроу и Кембридже он неизменно блистал как в академических предметах, так и в атлетике. Он сознательно культивировал в себе высокомерие, качество, которое его отец считал подобающим для любого из Кеньонов, хотя в глубине души и считал, что истинный джентльмен не нуждается ни в надменности, ни в заносчивости, чтобы быть достойным своего положения. К жене своей он относился с должной почтительностью и уважением, никогда не укоряя ее за то, чего она не могла ему дать.

Он всегда играл по правилам, но теперь задавался вопросом: чего ради? Чего ради?

Резким движением руки он смахнул с изящного бокового столика стоявшие на нем фарфоровые безделушки и свежие цветы. Все эти годы он жил жизнью, предопределенной его положением. Но какая это жизнь? Одно недоразумение. И вот теперь, когда он освободился от всего, что его тяготило, оказалось, что отпущенное ему время истекло. Но ведь это просто несправедливо. Чертовски несправедливо!

Длительные войны наконец-то завершились, он мог бы путешествовать, побывать в Вене, Флоренции и Греции. Мог бы поступать, как ему вздумается, пусть даже опрометчиво, лишь бы это приносило удовольствие. Мог бы осуществить свое заветное желание, проверить, способен ли он на глубокую страсть, мог бы взять себе новую жену, которая была бы ему другом и товарищем, а не просто безупречной герцогиней.

Он резко повернулся, задыхаясь от ярости. Конечно, он никому ничего не скажет, но такие новости распространяются сами по себе. Пройдет совсем немного времени, и люди начнут оглядывать его с любопытством, мысленно прикидывая, сколько еще он может протянуть. Хуже того, будут испытывать к нему жалость. А соседи станут перешептываться при его появлении. Да и слезы на глазах его лакея Хаббла еще больше усложнят его положение.