Он вспомнил, как подстрелил свою первую дичь, голубя, и с гордостью принес домой, чтобы показать отцу. Потом был первый убитый им кролик, первая куропатка, первый фазан.

И, конечно, его первый пони — самая большая, ни с чем не сравнимая радость, — он тогда едва научился ходить. Потом был пони покрупнее, и наконец лошади, всегда самые быстрые, на которых он мог мчаться, обгоняя ветер.

Эти воспоминания, так же как и земля, по которой они сейчас ехали, были неотделимы от него, как дыхание; как сама жизнь. Молодой лорд Хейвуд прекрасно понимал — что бы ни случилось в будущем, эта земля всегда останется частью его жизни, которую он никогда не сможет потерять и никогда не сможет покинуть. Накануне он сказал Картеру:

— Если ты поедешь со мной, тебя вряд ли ожидает легкая, приятная жизнь. Англия теперь не та, что была, когда мы ее покидали, и все, что я сейчас могу обещать тебе, — это что, возможно, нам даже не каждый день удастся пообедать.

Он помолчал несколько мгновений, а затем добавил:

— Честно говоря, я пока совершенно не представляю, откуда мне взять деньги, чтобы платить тебе.

— Насчет этого не извольте беспокоиться, сэр, — ответил Картер. — Мы же как-то устраивались, когда шла война, а что до обеда, так осмелюсь сказать, уж я как-нибудь сумею добыть нам провизию, не впервой.

Лорд Хейвуд рассмеялся.

— Если ты попытаешься это сделать, то в один прекрасный день тебя повесят или сошлют на каторгу за воровство, если то, что ты украдешь, будет превышать по стоимости шиллинг. Нам не с врагом здесь предстоит иметь дело, а с английским законом, и неизвестно, что хуже!

Картер ухмыльнулся:

— Я и то всегда думал: слава богу, что эти французские фермеры такие никудышные стрелки!