Здесь на самом деле крылась одна из истинных причин ее поездки в Египет, которая была ей явно не по карману: за­глушить муки одиночества во время отсутствия детей. Еще ей хотелось как-то нарушить монотонность своего существова­ния. Отпуск в экзотическом месте всегда казался ей удачным началом для новой жизни.

Рядом громко зазвонил телефон. Лиони сняла трубку, мимоходом поправив на столе фотографию, где она была за­печатлена с Дэнни у роллер-костера в «Евро-Диснейленде». «Девятнадцатилетние парни не ездят отдыхать со своими ма­мочками», – напомнила она себе, прекрасно зная, что ей уже никогда не собрать на отдых всех троих детей.

– Надеюсь, ты не передумала? – раздался громкий голос в трубке. Это была Анита – ее старая подруга, шумная мать-командирша, умевшая разговаривать только двумя способа­ми – кричать так, что в ушах звенит, или переходить на теат­ральный шепот, причем в обоих случаях ее было слышно за квартал.

– Тебе надо отвлечься, а раз ты отказываешься ехать в Уэст-Крик вместе со всей нашей бандой, Египет – самый подходящий вариант. И не позволяй этой проклятой собаке себя отговорить!

Лиони улыбнулась.

– Пенни очень расстроена, – призналась она, – и я действительно подумываю, не остаться ли дома.

– И потерять все эти деньги?! – возмутилась Анита, мать четверых детей, которая не брезговала сбором купонов и иногда пользовалась пакетиком с чаем дважды, если никто не видел.

Лиони знала, что просто не выдержит еще одного отпуска в снятом бунгало вместе с «бандой», как Анита называла их компанию, сдружившуюся двадцать лет назад, когда все они еще были молодоженами. Она ничего против «банды» не имела, но надо было быть ее частью в качестве пары; если же ты разведена и одинока, а все остальные состоят в счастли­вом браке, это совсем другое дело – не с кем даже попла­каться друг другу в жилетку, жалуясь на горести одиночества и трудности в поисках приличного мужчины. После послед­ней поездки, во время которой один из мужей, изрядно на­бравшись, удивил ее весьма непристойным лапаньем в кухне со словами: «Я всегда думал, что ты не против», Лиони дала себе клятву: никогда больше.