Лили наклонилась к Джуди.

— А после съемок я смогу отправиться за покупками? Мне хотелось бы приобрести ковер на Большом базаре.

— Хорошо. Только давай я поеду с тобой. Вдвоем легче торговаться. Тебе сбавят цену, если я буду стоять рядом с кислой физиономией. Вообще есть железное правило: надо предлагать им треть их цены и соглашаться на половину.

— Видишь ли, я просто хотела сделать тебе подарок: выбрать самый красивый на всем базаре ковер.

— Как мило с твоей стороны, Лили! Но ты же знаешь, в этом нет необходимости.

Когда-то Лили полагала, что ее настоящая мать должна быть точной копией столь любимой приемной матери — Анжелины. И так же бедна, как Анжелина. Лили надеялась, что сможет выказать любовь к матери, помогая ей материально.

Она не раз грезила наяву о том, как поведет мать в самый дорогой магазин и купит ей в подарок роскошную, первую в жизни шубу. Этот образ запечатлелся в ее мозгу, но неожиданно мать оказалась обладательницей миллионного состояния.

А Лили тем не менее все продолжала делать ей дорогие подарки, чем немало смущала Джуди.

Как, впрочем, смущали Джуди и любые проявления нежности, особенно прикосновения. Ее строгие баптисты-родители никогда не целовали и не ласкали ни друг друга, ни детей. Для них любое прикосновение было связано в первую очередь с сексом, а не с душевной привязанностью.

Лили осознавала одиночество матери, хотя та его яростно отрицала. Возможно, причиной этого одиночества было неотступное чувство вины.

Как бы Джуди ни оправдывала свои действия, сколько бы добрые друзья ни уверяли ее, что она ни в чем не виновата, один факт оставался неоспоримым: она бросила собственную дочь, когда той было всего три месяца.