Весь день она автоматически что-то делала, отвечала на звонки, подписывала не глядя какие-то бумаги, даже обедала, не понимая, что она ест и зачем вообще нужно есть, зачем улыбаться коллегам и что-то говорить и зачем вообще жить... К концу дня, поднеся к уху в очередной раз зазвонившую телефонную трубку, не сразу узнала голос дочери:

– Какое еще платье, Варя! Я на работе, не мешай мне... – И тут же, словно опомнившись, быстро затараторила, гася Варькино готовое прорваться слезами возмущение: – Ой, Варечка, все, бегу-бегу! Ты где? Все-все-все! Стой там, я быстро! Я уже почти с тобой! Сейчас отпрошусь только!

Маша быстро дошла до приемной, целенаправленно двигаясь в кабинет Арсения, отметив краем глаза пустующее Аленино кресло. Тихо открыла дверь и замерла на пороге. Арсений стоял к ней спиной, нежно и крепко обнимая Алену, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Красивая головка девушки, прижатая его большой рукой, уютно устроилась между его плечом и шеей. В этом его раскачивании было что-то совсем интимное, трогательное, будто он держал в руках любимого ребенка, которого надо успокоить, да пошептать на ушко всякую всячину, да подуть на ушибленное место...

Маша тихо закрыла дверь, медленно вернулась к себе. «Господи, какая она счастливая... Как я ей завидую, Боже мой! И даже не белой завистью, а самой настоящей, черной, жестокой, жгучей, едкой, как серная кислота...» Она рассеянно огляделась, ища сумочку, и, не попрощавшись с Аркашей, который удивленно на нее таращился, вышла на улицу, медленно побрела в сторону центра.

– Что-то случилось, мам? Все в порядке? – тревожно допытывалась у нее Варька. – У тебя такое лицо...

– Все хорошо, Варюша, просто устала очень. Пойдем, выберем тебе самое красивое платье.

Они долго ходили по магазинам, счастливая и возбужденная Варька примерила уже кучу нарядов. Модельной походкой выходя из очередной примерочной, крутилась перед Машей, требуя оценки и совета. От мелькания пестрых тряпочек, поясочков, шарфиков кружилась голова, рябило в глазах.