Пацан был. И мысли пацаньи. Хорошо, отец предупредил, посоветовал: держи язык за зубами, не откровенничай. Так вернее.

Хороший совет. Отец знал, что говорил.

Костик, конечно, никому ничего не скажет.

Хоть и подрос, а все такой же хилый, с замедленной речью, плохо ходит, больше сидит. Павел не любит своего сына, хотя ему и жалко его. Зачем он такой? Какая от него польза? Кому он такой нужен? В нормальную школу, как сказала врач, его вряд ли возьмут, значит, учиться и жить ему придется в каком-нибудь интернате для слаборазвитых детей, где к десяти-двенадцати годам Костик сможет, наверное, считывать с букваря примитивное: «Па-па… Ма-ма… Ба-ба…»

— Бу-бу! — отчетливо сказал вдруг малыш, показывая скрюченной лапкой на обрез, лежащий на столе.

Койот с интересом глянул на сына.

— Соображаешь! — сказал он удивленно, но с похвалой в голосе. Молодец. А я-то думал…

Это Костикове «бу-бу» Койота никак не встревожило и не обеспокоило. Рассказать матери и бабке малыш ничего не сумеет. Если и произнесет свое «бу-бу», то женщины все равно ничего не поймут, спишут эту «информацию» на телевизор — Костик же смотрит боевики, стреляет потом своим игрушечным пистолетиком из пластмассы.

Койот придвинул сыну обрез. У того загорелись глазенки. Он потянулся к спусковым крючкам, и Павел снова подивился сообразительности малыша — не ожидал от него такой прыти. Понимает даже, на что надо нажимать.

Взведя курки, Койот снова придвинул обрез Костику. У того не хватало силенок в больных пальчиках, но все же, напрягшись и болезненно сморщившись старческим каким-то, морщинистым личиком, мальчик нажал на спусковой крючок, и механизм громко, отчетливо щелкнул.