Костенкин и Сидорчук ждали сейчас результатов первой экспертизы судебно-медицинской. Может быть, заключение медэкспертов даст толчок какой-нибудь новой версии…

— Ладно, я пойду, Валентин, — сказал Сидорчук, поднимаясь. — Часов до десяти вряд ли чтото будет.

— Созвонимся, — согласился Костенкин. Худой, жилистый, спортивного телосложения, прокурор быстро, на глазах восстанавливал силы — даже щеки у него заметно порозовели. Он подал Сидорчуку крепкую костлявую руку, сжал ее, как всегда дружески, мощно, подбадривающе подмигнул — мол, не вешай носа, опер, разберемся, что к чему. И не такие дела раскручивали.

Сидорчук ответил на рукопожатие тоже энергично, пошел из кабинета. Улица встретила его ярким солнцем, привычной утренней жизнью.

Миновав Г-образное, облицованное керамической плиткой четырехэтажное здание прокуратуры, с забранным мощными решетками цокольным этажом, подполковник пошел в родное свое управление через маленький зеленый скверик с бронзовым Буниным на бронзовой же скамейке.

Памятник писателю поставили здесь недавно, не все еще привыкли к нему, не привык и Сидорчук, почитатель большого русского таланта, искренний поклонник Ивана Алексеевича.

Слегка изменив курс, Алексей Иванович подошел к памятнику, смотрел в одухотворенное лицо писателя, думал о том, что им, ментам, памятники отчего-то не ставят — не заслужили, что ли? Усмехнувшись наивным своим и, может быть, даже ненужным сейчас мыслям, вспомнил вдруг из прочитанного в местной газете, что памятник писателю поставили здесь, в городе, лишь спустя 125 лет со дня его рождения.

Вполне возможно, что еще через одно столетие, когда в России будет покончено с преступностью, благодарные потомки вспомнят и о них, милиционерах…

Глава 4