Свои две сигары Ингрем выкурил, а сигареты, что предложили ему полицейские, отдавали сеном. Послали за кофе. Квин и Шмидт допрашивали его, расхаживая вокруг стола, за которым он сидел, словно две большие кошки, вышедшие на охоту. Потом Шмидт ушел, и на смену ему явился другой детектив по фамилии Бреннер. В затянутое частой сеткой окно унылой комнаты для допросов Ингрему с его места был виден лишь кусочек неба; похоже, все еще идет дождь, подумал он, но вряд ли это имело какое-нибудь значение. Квин вышел и вернулся, подталкивая перед собой старика с неопрятной седой бородой и колючими черными глазками; в одной руке старик сжимал комикс, а в другой – мятый бумажный пакет, в котором подозрительно угадывалась бутылка. Прямо с порога он театрально простер руку и, как доморощенный трагик в любительской постановке “Медеи” или “Короля Лира”, возгласил:

– Это он! Это он!

Так ознаменовал свое появление сторож, старый ловец креветок, живший на борту “Дракона”.

– Здравствуй, Танго, – хмуро приветствовал его Ингрем.

Старик, вместо ответа на приветствие, рыгнул и с еще большей аффектацией торжествующим тоном объявил:

– Можно ли забыть такое крупное унылое лицо, как это?

После чего удалился, вероятно, чтобы докончить бутылку. На взгляд задержанного опознание не имело смысла, поскольку он и не отрицал, что побывал на борту “Дракона”, но, наверное, такова была обязательная процедура следствия.

Шмидт вернулся, а Бреннер ушел. С незажженной сигаретой во рту детектив уселся за стол и предложил:

– Ну хорошо. Давайте начнем по новой. Кто такой Холлистер?

– Я уже рассказал все, что знаю, – ответил Ингрем.

– Мы только что говорили с Кливлендом. Там нет никакой фирмы под названием “Холлистер-Дайкс лэбораториз”, если это для вас новость. Кроме того, он заплатил за отель фиктивным чеком, не имеющим покрытия. Вы хорошо его знаете?

– Да я его и видел-то всего два раза.

– Как вы познакомились?