– Здравствуйте, Кейт, – ворвался голос графа в ее мысли, – давно не виделись. Чем могу быть полезен?
Кейт остановилась на безопасном расстоянии. Какое-то едва уловимое, теплое, но тревожное чувство читалось во взгляде графа, и на секунду Кейт показалось, что она зря пришла к Ги. Его глубокий голос с легким акцентом сразу обезоружил ее. Нельзя было не заметить и того, что десять лет только добавили совершенства его стройной атлетической фигуре. Кейт слегка наклонила голову в ответ на слова Ги и отвела глаза.
– Простите за вторжение, мсье граф, но мне необходимо поговорить с вами.
– О чем конкретно?
Он был на добрую голову выше прочих мужчин в кабинете и с его внешностью мог бы легко стать кинозвездой, подумалось Кейт, когда Ги изящным жестом предложил своим коллегам сесть. Вскинув голову, она приблизилась на несколько шагов.
– Это дело частного характера.
– Но, как вы можете видеть, у меня совещание. Мой секретарь…
– Дело не терпит отлагательства. – Кейт была рада тому, как уверенно звучит ее голос.
В глазах Ги отразилось легкое удивление, а потом он опустил взгляд на лежащие перед ним на столе бумаги.
– Гораздо проще и удобнее было бы назначить встречу, – невозмутимо заметил он, но когда поднял глаза, странный огонь в них противоречил бесстрастности его слов.
Скрытый вызов в тоне Ги только укрепил решимость Кейт.
– Я звонила вашему секретарю перед тем, как вылететь из Англии, но она сказала, что ваш график расписан до конца месяца.
Ги медленно поднял голову.
– А вы назвали себя, мадемуазель? – Он выделил последнее слово не просто так, а с тонким расчетом. И этот расчет сработал.
– Да, конечно, – коротко отрезала Кейт, давая понять Ги, как сильно он ошибается, если считает ее настолько беспомощной. Впрочем, откуда ему знать, с кем он имеет дело? Он помнит Кейт только как подростка. – В разговоре с вашим секретарем я специально представилась. – Кейт снова порадовалась тому, как звучит ее голос, – по лицу Ги пробежала тень, когда он понял, какой промах допустила его сотрудница. Но кто-кто, а Ги никогда не выказывал своего неудовольствия на публике.