Хотя Бриджит скучала по брату, ей здесь нравилось. Трубы отопления дребезжали самым успокаивающим образом, согревая все комнаты. Обои в общей комнате были старые, пожелтевшие, с розами и незабудками, а потолок — с коричневым оттенком. Миссис Квинн однажды сказала, что это от сигаретного дыма. «Раньше здесь был пансион для моряков, дорогая, — говорила она. — Докеры, портовые грузчики, экипажи кораблей, стоявших в доках Челси, и так на протяжении почти двухсот лет. Все они курили».

Бриджит слушала, не выдавая того, что ее брат внес свою лепту: Дэнни иногда выкуривал сигаретку, пока отец продавал деревья, а миссис Квинн смотрела телевизор.

Сейчас внимание девочки было приковано к экрану. Диктор пятичасовых новостей стоял перед елкой в Рокфеллеровском центре, всего в тридцати кварталах от того места, где находилась Бриджит.

— Через два дня на этой восьмидесятифутовой норвежской ели из Уолла, штат Нью-Джерси, будет зажжено тридцать тысяч лампочек, — сообщал репортер, а камера демонстрировала прекрасное темное дерево, вырисовывающееся на фоне городских огней. Было показано, как в прошлый четверг устанавливали эту ель. Когда объектив камеры охватил панораму толпы, Бриджит буквально прильнула к экрану.

Некоторые люди держали в руках плакаты с надписями: «Привет, Брисбен!», «Привет маме и папе в Коламбусе», «Счастливых праздников всем в Луисвилле!» Бриджит вглядывалась в каждое лицо, ее пульс участился. Она знала, что у человека, которого она ищет, не будет плаката. Он встанет где-нибудь позади, стараясь не попасть в объектив. Он будет вдыхать запах хвои, уставившись на темно-зеленые иголки, на кору, сияющую от золотой смолы, и на стремящуюся к звездам макушку. Он страж и пастырь большого дерева.