Лайем почувствовал, что у него дрожат руки. Он скрестил их на груди и с минуту простоял без движения, стараясь прийти в себя. Господи, помоги! Произнеся молитву, он раскрыл объятия навстречу детям.

– Привет, ребята, – сказал он как можно мягче и спокойнее.

Джейси вскочила. Журнал, который она читала, полетел на пол. Ее глаза покраснели, губы превратились в строгую, жесткую линию. На ней все еще была веселенькая розовая пижама.

– Ну что, папа?

Брет оттолкнул в сторону игрушки и, смахнув слезы с глаз, приподнял подбородок, как взрослый, готовый воспринять страшную новость.

– Она умерла, да, папа? – вдруг спросил он, и Лайем почувствовал, что волна горя снова завладевает им.

– Она не умерла, Бретти, – сказал он, чувствуя, что по его щекам текут горячие слезы. Черт побери! Он же клялся, что не станет плакать в присутствии детей. Им нужна его сила, он не может оставить их в одиночестве сейчас. Лайем взял себя в руки, опустился на колени перед сыном и обнял его. Он молил Бога о том, чтобы ему в голову пришло что-нибудь, что могло бы утешить детей, но тщетно. Только «надо ждать и надеяться», но это не устроит детей.

Джейси опустилась на колени перед отцом. Он обнял и ее.

– Она сейчас в плохом состоянии, – сказал он, тщательно подбирая слова. Как он мог сказать детям, что их мать может умереть? – Ей очень плохо. Мы должны поддерживать ее своими молитвами.

Брет прижался к отцу и задрожал всем телом. По пиджаку Лайема потекли слезы сына. Лайем взглянул на него и увидел, что малыш сосет палец. Сын оставил эту привычку несколько лет назад. Но ее возвращение вполне понятно – он искал успокоения.

Лайем вдруг понял, что с этого момента мир предстанет перед его детьми во всей жестокости. Они слишком рано должны понять, что как бы ни любили человека, не в их власти уберечь его от смерти.