Миранда попыталась вспомнить лица тех, кто восторгался ее игрой и с удовольствием слушал ее пение. Разумеется, она прекрасно понимала, что спектакли и представления в «Павильоне» едва ли могли считаться настоящими театральными постановками. Ее мать, известная актриса, побрезговала бы подобным заведением. Что ж, ничего удивительного, ведь здесь в зрительном зале сидели не лондонские аристократы, а рабочие с бирмингемских фабрик, мастерских и пивоваренных заводов, да еще солдаты из местного гарнизона. Да, Миранда знала, что «Павильон» — третьеразрядный театр, но ее это нисколько не смущало; когда зажигались огни рампы, ей казалось, что она попадает в волшебную сказку, и все вокруг тотчас же преображалось. Выходя на сцену, она заставляла людей плакать и смеяться; когда же зрители ей аплодировали и бросали цветы, она чувствовала себя по-настоящему счастливой.

И в такие моменты ей всегда вспоминалась прежняя жизнь, вспоминался чудесный и беззаботный мир, в котором она жила, когда была маленькой девочкой. В те годы отец был для нее образцом элегантности, а мать казалась воплощением красоты и жизнерадостности. И родители безумно ее любили. О, если бы только они обвенчались, она не осталась бы нишей. И если бы этой ночью она убежала с труппой актеров и никогда больше не вернулась бы в «Ярдли», то этому унизительному беспросветному существованию пришел бы конец.

Но она не могла бросить Эми, не могла оставить ее беззащитной в этом ужасном заведении. Миранда видела, как мистер Рид смотрел на хорошенькую девочку, и знала, что кроме нее никто не сможет защитить Эми. Девушка постоянно защищала Эми, и из-за этого ее часто подвергали всевозможным наказаниям. Но Миранда готова была терпеть — только бы не оставлять бедняжку в одиночестве.

Тут Эми вдруг заплакала и, всхлипывая, проговорила:

— Ты можешь съесть мой ужин, Миранда. Ведь это я виновата…

— Ох, Эми, замолчи, пожалуйста. Ужин значения не имеет. Я найду что поесть.