– Который вместо «комбриг» говорил «кумбрык»?

– Да, за что и прозвище такое получил.

– Он жив?

– В прошлом году умер. А закадычным другом у Кумбрыка был Арсентий Ефимович Инюшкин – гвардейского роста старик, под стать Пахомову, только с буденновскими усами. И вот, бывало, как сойдутся эти друзья в колхозной конторе, мужики от смеха животы надрывали. Однажды Торчков посмотрел по телевизору популярную передачу о теории относительности Эйнштейна. После вечернего «разбора полетов» на бригадной летучке подсел к Инюшкину: «Арсюха, ты можешь объяснить русским языком теорию относительности? Вчерась я битый час провел у телека и ни хрена не понял. В чем там гвоздь секрета?» Инюшкин расправил усы: «Секрет, Ваня, заключается в пустяке. Мысленно представь, что в исправительно-трудовой колонии зэки строем идут на обед. Представил?» – «Ну, идут». – «А на самом-то деле они ведь сидят». – «Как сидят, если идут?» – «Да вот так. В колонии зэки почему находятся?» – «Отбывают наказание». – «Иными словами, значит, сидят. Так?» – «Ну, сидят». – «Вот в этом и весь гвоздь теории. Идут-то они относительно, а сидят основательно». Торчков, поцарапав затылок, вздохнул: «Ох, и дурят же нашего брата по телеку! Вместо сурьезной беседы плетут всякую хренотень»…

Не успел Голубев отсмеяться, с папкой под мышкой в кабинет вошел насупленный следователь. Поздоровавшись, сел напротив Голубева.

– В чем проблема? – спросил Слава. – Почему мрачный?

– Для компьютерного совмещения нужна портретная фотография Царькова. Где ее взять, не знаю, – ответил Лимакин.

– Царьков издавал книжки со своими портретами. Фотка оттуда годится?

– Годится, если не испорчена ретушью.

– Теперь, Петя, не советское время, когда все подряд ретушировали. Нынче тексты и фото печатают без прикрас, – Голубев повернулся к Бирюкову. – Надо, Антон Игнатьич, провести осмотр в доме Царькова. Кроме фотографии, может, обнаружатся какие-то записи или фамилии людей, с которыми Царьков контактировал.