Какой резон заваривать мне кашу,

Ведь я уже успел перебеситься.

Я раньше опасался, что откажут,

Теперь боюсь, что могут согласиться…

– Стишок, кажется, со смыслом, – обернувшись к Пахомову, сказал Бирюков.

– Плагиат, – ответил старик. – Списал Гоша у кого-то. Сам такое он не мог придумать.

– А вдруг талант прорезался…

– Хэ, Антон Игнатьевич, – усмехнулся Пахомов. – Как говорил Шолом-Алейхем, талант, если он есть, так и есть, если его нет, так и нет.

– По-вашему, у Царькова таланта не было?

– Задатки были, да уплыли.

Бирюков перевел взгляд на книжную полку, укрепленную к стене над столиком. Среди прочих книг выделялось шесть книжек, на корешках которых значилось одно и то же: «Георгий Царьков. Лирика».

– Полное собрание сочинений Гоши, – сказал Пахомов.

Над полкой висела цветная фотография молодой русоволосой женщины в белой блузке с отложным воротом и загнутыми широкими обшлагами. Облокотившись на узорный подлокотник кресла, женщина опиралась подбородком на сцепленные в пальцах руки. Кисть ее левой руки обвивала в три ряда жемчужная нитка, а на безымянном пальце золотился бирюзовый перстенек. В ушах серьги-подвески из продолговатых перламутровых камешков, соединенных между собой серебристыми колечками, миловидное лицо было задумчивым, с опущенным грустным взглядом.

– Что за красавица? – спросил Бирюков.

– София Михайловна Царькова, – ответил Пахомов. – Вдохновительница Гоши и издатель его трудов.

– В жизни Сонечка намного интереснее, чем на этой печальной карточке, – подхватила тему Пешеходова. – Извел ее, милочку, одержимый Гоша своим глупым трудом.

– Ты, Матрена Фроловна, с предвзятым суждением не встревай в разговор, – строго одернул Пахомов. – Одержимость – не вина, а беда Гоши.