Начали вообще-то с литературы и, постепенно сужая тему, сконцентрировались на Грине, перешли на босоногую Ассоль и, оттолкнувшись от неё, углубились в рассуждения о том, почему женщинам подобает ходить босыми, а мужчинам — обутыми.

— Всё пошло от первобытных, — убеждёно говорил Птица. — Представь, живёт себе такая пещерная баба. Сидит у костра, суп варит, детишек нянчит. На что ей башмаки? Ещё лишнюю шкуру на неё тратить, и работы сколько. Другое дело мужчины. Ему за мамонтом бегать надо — а у него заноза в пятке. Тут без обуви никак.

Гурвич внимал благосклонно и вставлял замечания, но его больше интересовали шахматы, и он раз за разом выигрывал у Юрика, чему тот нисколько не огорчался.

Свечкина тоже внимала их беседе с соседней скамейки, притворяясь, что читает — как раз «Алые паруса». Собственно, и сама беседа Птицы с Гурвичем о литературе и женщинах началась с того, что остроглазый Юрик узрел в руках у Свечкиной эту книжку.

На следующее утро Нина вместо пионерской формы надела лёгкое платье и почти весь день проходила босая, чего никогда прежде себе не позволяла — даже сандалии на босу ногу казались ей легкомысленными, и она всегда носила туфли и гольфы.

Факт столь вопиющего отхода Свечкиной от собственных принципов в ношении одежды дал новую пищу для обсуждений. Теперь уже весь отряд и ещё пол-лагеря знали, что гордость «Буревестника» Нина Свечкина по уши влюбилась в первейшего хулигана Юрика Лебедева. Странный этот мезальянс побудил многих вспомнить народную мудрость про то, что «любовь зла…» А ночью, когда Птица курил в кустах, а некурящий Гуревич составлял ему компанию, они пришли к выводу, что любовь — это болезнь, которая может протекать в острой, хронической и прогрессирующей форме.

— У Свечкиной — прогрессирующая, — поставил диагноз Гуревич.

— А у меня иммунитет, — сказал Птица.

А потом вдруг зарядили дожди, и накрылись разом и разрешённые купания, и самоходы, и взрослые игры у вожатского костра, и ночные прогулки мучимых бессонницей подростков. В некоторые ночи бушевали такие грозы, что девчонки во всех отрядах — даже в старших — визжали от страха, особенно когда порывы ветра пригибали к земле молодые деревья и казалось, что порядком обветшавшие отрядные корпуса вот-вот развалятся.