Пошли искать другую гостиницу. Нашли. Палаццо с видом на канал. Пятнадцатый век. Венецианская готика. И ты думаешь, ее волновало, сколько это будет стоить? Ни черта! Вообще. Как будто так и надо. Катит свой чемоданчик по мрамору, улыбается всем: «Gracie, senior, gracie!» – а потом оборачивается ко мне: «Ну что же ты, плати!» Естественно, я заплатил, куда деваться, а потом плелся за ней, смотрел на эту спину узкую, щиколотки, запястья, все такое… и думал: «Убью!»…

Игнат со всхлипом втянул в себя остатки коньяка.

– Ты пойми, – его голос был полон обиды, так, словно все, о чем он рассказывал, случилось накануне вечером или за час до отхода поезда. – У меня свой бизнес, рестораны по всему городу… Мне денег-то не жалко. Черт подери, конечно нет! Что деньги? Они у меня всегда были, больше, меньше, но были. Но вот эта ее уверенность чертова в том, что ей должны. Все! Понимаешь? И я первый. Захотела того – пожалуйста, захотела этого – на тебе, получай. А о том еще подумать не успела, так уже несут завернутым, завязанным, и еще бант сверху.

«…бант сверху, бант сверху…» – затихая, билось в голове в такт перестуку колес.

На самом деле все было не совсем так. И гостиница, в которой они тогда оказались, довольно легко и весело докатив до Венеции, была настоящим клоповником, и остаться в ней означало испортить впечатление от города и провонять сыростью и гнилью. Но Игнат уже не мог остановиться. Его воображение легко подправляло прошлое, обеспечивая ему в настоящем прекрасный повод для печали, гнева и презрения. Нет, конечно, он понимал, что мир полон по-настоящему несчастных существ – бездомных бродяг, нищих, калек, брошенных старух, осиротевших детей, дворовых собак. С одной стороны, он испытывал к ним сострадание, но с другой, плевать ему было на все печали мира – это он стоял в центре мишени, и это ему втыкали ножички под ребра.