Наконец полицейский, записывающий показания, вздохнул и задал последний вопрос:

— Вы больше ничего не можете вспомнить?

Никки отрицательно покачала головой.

— К сожалению, нет. Даже если бы у меня не были поранены руки, я не смогла бы нарисовать их портреты. Я просто не успела их разглядеть.

В первый раз за всю беседу раздался глубокий голос Харпера, прозвучавший словно музыка после отрывистой речи полицейского.

— Вы художница?

Никки с трудом подавила зевоту.

— В каком-то роде да. Я — дизайнер и работаю в Найтсбридже в компании, рекламирующей товары, с плакатов и печатных бланков до телевизоров.

— И хороший дизайнер? — небрежно спросил он.

— Конечно. — У Никки поднялись тонкие брови: ее удивило, что кто-то мог сомневаться в качестве ее работы.

— Что ж, — сказала, вставая, женщина-полицейский, — когда мы что-нибудь выясним, мы вас известим. Пожалуйста, если вы вдруг что-нибудь вспомните, сообщите нам.

Никки согласно кивнула в ответ. Она сидела на тахте, опершись локтями о колени, понимая, что следует сказать что-то еще, но всплеск энергии быстро иссяк. Она потерла усталые глаза тыльной стороной перевязанной ладони. Ей казалось, что ее обернули ватой, и это ощущение было весьма неприятным. Тут перед ее носом появились длинные ноги — это вернулся Харпер, проводив полицейских. Он присел перед ней на корточки, строгие карие глаза внимательно смотрели на нее.

— Я испортила вам вечер, — зачем-то сказала Никки, хотя это было и так ясно.

Харпер слегка улыбнулся и небрежно проговорил:

— В любом случае он оказался бы крайне скучным.

Никки подумала, что Харпер был очень любезен с ней, хотя это и не в его характере, и хотела сказать ему об этом, но произнесла совсем другое: