Несмотря на ранний, предрассветный час, площадь Сан-Бабила в Милане была запружена машинами, среди которых выделялось несколько полицейских. Такое скопление припаркованных машин в этот час было странным, ибо город еще спал.

Пожилая дама в старомодной потертой шубке осторожной поступью направлялась через площадь к церкви, когда коренастый мужчина в штатском преградил ей путь.

— Мне очень жаль, синьора… — вежливо, но твердо произнес он.

— Но в чем дело? — в недоумении спросила старушка. — Я всегда хожу здесь.

— Нельзя, — повторил полицейский в штатском. — Проход закрыт.

Ночная темнота уже рассеивалась — лев Сан-Бабила у Восточных ворот восседал на высокой колонне, будто уставший стражник. Низкое небо — над самой головой льва — было застлано облаками: казалось, вот-вот пойдет снег.

— Но мне нужно пройти, — попыталась объяснить старая женщина, прячась в свой потертый меховой воротник. — Я иду в церковь.

— Нельзя, — отрезал полицейский.

Он выполнял приказ — не пропускать на площадь посторонних, и блюститель порядка не собирался его нарушать, хотя и старался сохранить вежливость.

Женщина растерянно взглянула на каменное кружево утопающего в утреннем полумраке собора, на площадь перед ним, забитую шикарными лимузинами, и, тяжело вздохнув, повернула обратно.

Полицейский вернулся в караульное помещение. Здесь стоял полумрак и было накурено. У окна сидел еще один полицейский, весь в сигаретном дыму.

— Чего она хотела? — спросил он.

— Шла к утренней мессе, — ответил вошедший и тоже закурил.

Без привычного утреннего кофе вкус сигареты показался ему горьковатым. Он устал за ночь и ему ужасно хотелось спать.

— В такой час ходит к мессе, — пожал плечами второй. — Спала бы лучше.