Город сжал Кортезини в своих удушливых объятиях, и даже мятный чай, приготовленный по обыкновению женой Леви, не принес облегчения. Прирожденный лицедей, Исаак заговаривал ему зубы, выдавая старые как мир анекдоты за свежие новости, жаловался на трудные времена, уверял, будто еле держится на плаву: того и гляди эта сумасшедшая жизнь окончательно его доконает. Непосвященного исповедь бедного старика наверняка бы растрогала до слез, но Кортезини трудно было провести. Он понимал: весь этот цирк — для оттяжки времени, чтобы прикинуть, насколько выгодную сделку предлагает ювелир из Милана.
Всего пятьдесят миллиардов лир за двадцать камней да еще и двухпроцентная скидка? Кортезини просто решил разорить его, пустить по миру! Он же и так почти нищий, пусть господь покарает его на месте, если он лжет!.. Чтобы прекратить затянувшийся спектакль, Кортезини пригрозил, что уйдет. Да таких камней в этом городе сколько угодно, любой торговец встретит его с распростертыми объятиями и сам предложит скидку!
Но Леви продолжал закатывать глаза и рвать на себе волосы, пока не добился от Кортезини согласия на один процент. После этого они распрощались самым сердечным образом, и Кортезини покинул дом своего израильского приятеля.
Объехав несколько других мест в Тель-Авиве, он приобрел еще двести камней. Теперь его ждал Нью-Йорк, и в пятницу утром он уже любовался гармоничными вертикалями манхэттенских небоскребов.
Не покидая пределов 47-й улицы, Кортезини за два часа купил триста цветных бриллиантов — от интенсивно желтых до темно-голубых. Миллиарды Ровести, однако, никак не кончались, и ему пришлось лететь в Лос-Анджелес. Чудом успев на последний рейс, он ухитрился попасть в Санта-Монику, штат Калифорния, еще до закрытия офисов и буквально в последние минуты рабочего дня заключил последнюю сделку.