— Иду спать, голова болит. Не приставайте ко мне, — резко объявляю я.

Амелия понимающе кивнула:

— Давай попробуй. А что ты наделала?

— Ничего. Ничего, как всегда.

Я прохожу в спальню, швыряю платье в сундук в изножье кровати, в одной сорочке забираюсь в постель, задергиваю полог и натягиваю одеяло. Дрожу под холодными простынями и жду приказа, знаю — он вскоре последует.

Всего через несколько минут Амелия открывает дверь и торжественно объявляет:

— Матушка тебя требует.

— Скажи, я заболела. Я уже в постели.

— Я так и сказала. Она велела накинуть плащ и идти. Что же ты наделала?

— Ничего, как всегда, ничего.

Ее лицо сияет. Я неохотно выбираюсь из постели, снимаю плащ с крючка за дверью, завязываю тесемки от подбородка до колен.

— Опять спорила с ним? — ликует Амелия. — Как всегда, не смогла промолчать?

Молча выхожу из притихшей комнаты, спускаюсь в покои матери, они в той же башне этажом ниже.

На первый взгляд она одна, но я замечаю полуоткрытую дверь в спальню, мне не надо его видеть, не надо слышать, я просто знаю — он там, наблюдает.

Мать стоит спиной ко мне, а когда поворачивается, я вижу у нее в руках березовый прут, и лицо ее сурово.

— Я не виновата! — выпаливаю сразу же.

— Дитя, разве это единственный способ войти в комнату? — В голосе звучит раздражение.

Опускаю голову.

— Матушка, — говорю я тихонько.

— Я тобой недовольна.

— Мне очень жаль. Чем я вас огорчила?

— Ты призвана исполнить священный долг, привести своего мужа к реформированной церкви.