— Я так понимаю, что ты пытался выпить достаточно, чтобы выпасть из кареты?

Повисла тишина, и Эмму охватил страх. Она зашла слишком далеко? Но он издал лающий смех.

— Что-то вроде того, я полагаю.

Она вытянула пальцы, распластав их над его большими ладонями.

— И это тебе удалось?

— Очевидно, нет.

Она ждала. Карета качнулась, поворачивая за угол.

— Я падал с множества кроватей, — сказал Гил, наконец, — пьяный, слепой, пытаясь отыскать ночной горшок. Смерть своего рода. Но всегда просыпаешься, и тем сильнее печаль.

— Слышала о таком, — сказала она, переворачивая его руки и начиная гладить ему ладони, стараясь не замечать, что у неё дрожат пальцы. — Я однажды выпала из экипажа.

Керр замер, она скорее ощутила, чем увидела это.

— Что случилось?

— Мне было восемь лет, и я тряслась по деревне на тележке, запряжённой старым пони, которой управлял дряхлый, но вполне трезвый грум. Он не знал, что я свесилась набок, пытаясь втянуть в повозку ветви диких роз. Он повернул за угол как раз в тот момент, когда я вцепилась в одну особенно красивую ветку.

В голосе Гила был небольшой смешок.

— Думаю, что слышу эхо боли в твоём голосе.

— Прямо в розовый куст, — сказала Эмма скорбно. — У меня до сих пор виден шрам над правой бровью.

Одна рука соскользнула с её ладоней и проследила линию брови.

— Прекрасно, — проговорил он, и хриплые раскаты в его голосе заставили Эмму закусить губу. — Твои брови раскинулись над глазами самым соблазнительным образом. Я не вижу шрама и не чувствую ничего.

— Я их крашу, — живо отозвалась Эмма, пытаясь утихомирить бабочек, порхающих у неё в животе.

Руки Керра легли ей на плечи, на талию и затем, совершенно неожиданно, он поднял её, и мгновение спустя она уже сидела у него на коленях.