— И не жалеешь? Не жалеешь, что разошлась с ним?

— По-всякому бывает. Иногда даже очень жалею. Я ведь так и осталась — одна… Но ты — другое дело.

— Почему?

— Тебе — двадцать восемь. Мне тогда тридцать шесть было…

— Какая разница, мама? Ты считаешь, это не одно и то же? Двадцать восемь — почти тридцать…

— Глупости, — улыбнулась Римма Михайловна. — Я тоже в двадцать восемь лет считала себя старой. И в двадцать пять… Дело не в возрасте. И потом, даже если… Может, все-таки лучше одной, чем вот так, как ты, мучиться?

— Если бы я знала, мама. Если бы я знала, как лучше…

— Андрей — он неплохой человек. Но мне почему-то кажется, что он тебе не пара. Он слишком… Как бы это сказать? Земной, что ли. А тебе нужен…

Римма Михайловна задумалась. Ирина улыбнулась:

— Если ты считаешь, что мне нужен неземной, так значит тот, в пальто как раз и был подходящей партией.

— В пальто?

— Ну, первый встречный. На нем такое пальто было… Неземное.

— Ах, ты об этом! Да, возможно… — ответила Римма Михайловна как-то слишком серьезно.

— Мам, перестань. Я вообще больше не хочу об этом думать. И говорить об этом тоже — не хочу. Давай лучше, правда, чайку попьем. Телевизор включим… Может, что-нибудь интересное нам покажут.

— Может, и покажут… Там как раз сейчас цикл передач идет про поэтов серебряного века.

— Вот и отлично, — облегченно вздохнула Ирина. — Ты же знаешь, я обожаю поэтов серебряного века…

На экране мелькали, потрескивая, стилизованные под старую документальную кинохронику черно-белые кадры. Притягивали взгляд, заставляли забыться и поверить в то, что этот послевоенный Ленинград — настоящий, и женщина в шляпе с широкими полями, задумчиво бредущая по улицам полуразрушенного города — вовсе не актриса, а на самом деле — она, Анна Андреевна. Веселая грешница, насмешница царскосельская…