— Про поэтов — это хорошо, — одобрил отец. — Только не помню я, чтобы поэзия серебряного века тебя интересовала раньше…

Он пожал плечами:

— Мало ли, что раньше было.

— И что, интересная передача?

— Очень, — ответил он уверенно. Даже, наверное, слишком уверенно, почти упрямо…

— Все убиваешься, — отец опустился рядом на диван. — Все вспоминаешь, все мучаешь себя… Перестань. Давно пора…

— Забыть? — перебил он резко, почти грубо.

— Не забыть, а смириться. Смириться с тем, что изменить невозможно. Год уже прошел…

— Да, сегодня год. Год назад…

Некоторое время они молчали, не глядя друг на друга. По экрану поползли титры — передача про Ахматову закончилась. Грустная, почти траурная мелодия провожала титры с экрана — в небытие. «Разве можно — смириться?» — подумал он с горечью. Смириться с тем, что человека, который так нужен, так дорог, так близок, нет больше на свете? Ведь был же, целых двадцать лет был рядом. И вдруг — больше нет…

— Не пошел ты, значит, на поминки. Не захотел… — отцовский голос нарушил его размышления. В голосе было сочувствие, понимание.

— Не пошел, — ответил он. Протянул руку, выключил телевизор, снова вдруг вспомнив ту самую светлую прядь волос. Уже в который раз за этот вечер… Далась ведь она ему, эта прядь!

В наступившей тишине было отчетливо слышно, как потрескивает экран телевизора, посылая все в то же небытие разряды слабого тока.

— Я, честно, хотел пойти. Дошел почти до дома, остановился неподалеку. Но потом вдруг представил себе, что увижу ее, и этого типа, с которым она живет теперь, и еще представил, что она счастья в глазах скрыть от меня не сможет… Муторно так на душе стало.

— Напрасно ты ее винишь. Она ведь любила его…

— Если бы любила, не сошлась бы с другим через пять месяцев после смерти мужа! — выдохнул он гневно. Всмотрелся пытливо в лицо отца: неужели искренне он ее защищает?