— Я вижу словарь в заднем кармане ваших брюк. Я видела на столе в караульне книги среди ваших вещей.

— Да я всю жизнь едва-едва зарабатываю себе на хлеб и одежду. Чего только не приходилось делать! И стиркой перебиваться, и шкуры с бычьих туш снимать — а это худшая из худших работ. И чернорабочей я была, и погонщицей мулов. За исключением стирки, ни одно из этих занятий не назовешь женским. Я сама просилась на такую работу и порой выполняла ее получше большинства мужчин. И, черт побери, платили мне меньше, чем мужчинам! Вы понимаете, к чему я клоню? Я едва могу прокормить и одеть себя, не говоря о ребенке.

— Я дам вам денег на дорогу.

— Самое сложное для меня — содержать малышку, если ваш Роберто не сможет или не захочет ее принять. Кто меня наймет с ребенком на шее? Да и что это будет за жизнь для нее?

Маргарита некоторое время пристально смотрела на Дженни.

— Если бы вы отпустили волосы… и помылись… Надели бы платье и…

Дженни расхохоталась и хлопнула себя по бедрам.

— Ах вот вы о чем. Да за двадцать четыре года ни один мужик не взглянул на меня дважды, и не думаю, что платье, надень я его, что-то изменило бы. — Она покачала головой. — Мужчина должен быть свински пьян, чтобы посягнуть на мою честь!

— У вас прекрасные глаза, — минуту спустя произнесла Маргарита даже с некоторым удивлением. — И красивый рот.

— Забудьте об этом! — Дженни рубанула рукой по воздуху. — Если ваша девочка останется у меня на руках, мне придется растить ее в одиночку. И это будет та еще жизнь для нас обеих. У нее не будет красивых платьев, не будет слуг, готовых броситься к ней по первому зову. Дай Бог ей не голодать и иметь подушку под головой. Этого вы ей желаете?

Маргарита опустила голову и снова закрыла глаза.

— Но у меня нет выбора, нет его и у моей Грасиелы.

— Но это еще не самое худшее, — жестоко продолжала правдивая Дженни. — Я не люблю детей. Никогда не имела с ними дела.

— Грасиела развита не по годам. Она очень умна. Гораздо взрослее, чем дети ее возраста.