– Ради спасения себя, – не раздумывая ответила она. – Музыка всегда была тем, что меня поддерживает – постоянно и надежно. Мне необходимо нечто целиком принадлежащее мне. – Она повернулась и испытующе посмотрела на Фредерика. – А ты почему занимаешься пением и музыкой?

– Полагаю, в большинстве случаев по той же причине. Мне есть что сказать, и я хочу, чтобы публика помнила, что это сказал именно я.

Кэтрин засмеялась.

– А ведь ты был таким радикалом, когда начинал карьеру! Твои песни звали на битву, требовали борьбы!

– Я теперь зрелый, умудренный опытом человек, смотрю на многое по-иному.

– Жажда бурных аплодисментов мне не кажется признаком зрелости, – парировала она. – По чьей инициативе сократили содержание твоего последнего альбома?

Он бросил на нее взгляд.

– Это дело моих рук. Я бы немного уменьшил количество и твоих номеров. У некоторых из них была довольно слащавая аранжировка, насколько я помню.

Кэтрин энергично стукнула его по руке.

– Кэт, нельзя меня толкать, когда я за рулем.

– Но за эту «слащавую аранжировку» я получила награду – платиновую пластинку!

– Я высказал только свое мнение, – напомнил он ей. – А лирические стихи совсем неплохие. Может быть, немного сентиментальные.

– Я люблю сентиментальную лирику, – сказала она, снова ударив его по руке. – Не каждая песня должна быть надоедливым социальным комментарием.

– Конечно нет, – согласился он. – Всегда найдется место и для милых колыбельных песенок.

– Милых колыбельных песенок? – повторила она, понимая, что они снова втягиваются в старые привычные споры о своей работе. – Если ты считаешь мою музыку слишком сентиментальной и слащавой, то как ты себе представляешь будущую совместную работу?