Выезд из деревни охраняли часовые в маскхалатах, поэтому Лизетт остановилась и предъявила удостоверение личности. Солдат небрежно взял его, но даже не скользнул по нему взглядом. Отлично зная, кто такая Лизетт, он решил познакомиться с ней поближе. Она отличалась от хорошеньких местных деревенских девушек. В Лизетт де Вальми было что-то особенное. Несмотря на простую одежду и грубые шерстяные чулки, в ней чувствовались порода и хорошее воспитание. Высокомерие Лизетт возбуждало солдата. Вот и сейчас девушка смотрела на него, горделиво приподняв подбородок, а глаза ее выражали такое пренебрежение, будто она была особой королевских кровей, а он — комком грязи.

— Не хотите ли сигаретку? — предложил часовой. Он сделал шаг к Лизетт, не выпуская из пальцев ее удостоверения.

Девушка крепко вцепилась в руль велосипеда и с ненавистью посмотрела на солдата. Ее глаза цвета дымчатого кварца, обрамленные густыми ресницами, были так прекрасны, что у часового заныло в паху. Вот о таких французских девушках мечтают все мужчины, с такими немецкие генералы развлекаются в Париже. Шелковистые темные волосы Лизетт ниспадали на плечи гладкой волной, заколотые с одной стороны черепаховым гребнем, а с другой — убранные под кокетливо надетый пурпурный берет.

Солдат ухмыльнулся.

— Мы могли бы стать друзьями, — сказал он на отвратительном французском.

— Да я скорее умру, чем стану дружить с немцем, — ледяным тоном отрезала Лизетт.

Другие часовые, стоявшие поодаль, загоготали, и улыбка исчезла с лица солдата. Да кем, черт побери, возомнила себя эта девчонка, если разговаривает с ним как с каким-то крестьянином? Проклятые надменные французы! Держатся так, словно это они победители.