– Не твоего ума дело, малыш, – заявил он. – Сиди и не рыпайся. Я подошел к нему и попросил:

– Разрешите взглянуть? Второй лаборант сунул папку в стол. Рыжий усмехнулся:

– Маменькин сыночек хочет посмотреть, Нед. Почему бы тебе не дать ему папку?

– Не думаю, что ему всерьез охота это читать.

– Да, боюсь, ты прав, – хихикнул рыжий и добавил: – Надо же, и он еще собирается стать отважным колонистом! Второй задумчиво глянул на меня, покусывая большой палец, и изрек:

– Не вижу ничего смешного. Они могут взять его поваренком, например. Рыжий аж зашелся от смеха.

– Спорим, он будет неотразим в передничке! Годом раньше я бы ему непременно врезал, хотя он был куда крупнее и сильнее меня. Услышав «маменькин сыночек», я напрочь забыл про Ганимед; меня одолевало одно желание – стереть с его рожи эту глупую ухмылку. Но я его не тронул, сам не знаю почему. Может, из-за того случая, когда мы отлупили кучку зарвавшихся юнцов из отряда «Юкка»? Мистер Кински сказал тогда, что командиры, которые не могут навести порядок без кулаков, ему не нужны. Так или иначе, но я просто обошел вокруг стола и попытался открыть ящик. Он был заперт. Я взглянул на две ухмыляющиеся физиономии. Их веселья, я, понятно, не разделял.

– Мне было назначено на час дня, – сказал я. – Раз врача до сих пор нет, передайте, что я позвоню попозже, договоримся на другой день. Я повернулся и вышел вон. Дома мы поговорили с Джорджем. Он выслушал меня и выразил надежду, что я не слишком изгадил свои шансы на полет. Нового назначения к психиатру я так и не дождался. И знаете, что оказалось? Это были никакие не лаборанты, а психологи; нас, как выяснилось, все время снимали скрытой камерой и записывали на магнитофон. Наконец мы с Джорджем получили уведомления, что признаны годными и будем включены в список пассажиров «Мейфлауэра» при условии выполнения «всех нижеизложенных условий». В этот вечер я разошелся и устроил настоящую пирушку. Плевать я хотел на все расходные записи! Условия были изложены в брошюре.