– Нет.

– Врешь, понравился.

Я не вру. Мне правда не нравится Мишка Татарин, как не нравятся все эти наши местные бандиты. Я их боюсь.

– Их бояться надо, а не зариться на них, – в тон моим мыслям продолжает Альчук. – Хотя волков бояться – в лес не ходить.

– А ты боишься?

Представить, что королева ответит «боюсь», невозможно. Она так и не отвечает.

– А я не хочу их бояться. Потому отсюда надо валить. Здесь жить, Соколова, – это значит бояться. Ты вот сегодня Смыкова испугалась… Мне бояться – интереса никакого нет. Надо, Соколова, валить, надо. И метить надо высоко. Чтобы уж точно ничего не бояться, чтобы на такую вершину, откуда не спихнешь!

– И мне надо? – Я не выдерживаю и улыбаюсь. Представляю себя на вершине рядом с Альчук. Только плохо получается.

– Тебе?

Она отвлекается наконец от своих мыслей и видит, что перед ней сижу я – маленькая, полноватая, со вздернутым носом, пухлыми губами и руками в веснушках. Я знаю свое отражение в зеркале, хотя и не изучаю его слишком пристально. Альчук же, кажется, видит меня впервые. Смотрит несколько секунд и очень серьезно говорит:

– Постригись, тебе пойдет.

Потом, вставив кассету и перематывая ленту, добавляет:

– Уезжай, куда сможешь, но только сразу. За большими деньгами не гонись. Хитрости надо много для больших денег, а ты, может, и не такая дура, какой тебя все считают, но ты же бесхитростная. Погоришь. Найди себе что попроще. Только без криминала! Только без криминала… Слышишь, Соколова? Даже в палатку торговать не ходи – там все равно криминал. Поняла?

– Поняла. Спасибо тебе.

– За что?

– За сок.

Она смотрит на меня как на идиотку – и я начинаю смеяться. Это у меня такой дар, или придурь. Я реву легко и смеюсь легко. Смешливая – покажи палец, начну смеяться. То есть буквально – «покажи пальчик!» Раньше мальчишки этим пользовались, даже в средней школе еще: вытянут палец, таращатся изо всех сил, я креплюсь-креплюсь, и не выдержу – улыбаюсь помимо своей воли.