– А у нас уже было.

– Так и у нас было. Она оценки стала объявлять, ну и…

– Тебе чего, двойку, что ль, поставили? И ты, как маленькая, разревелась и деру дала?

– Не знаю я, что она мне поставила, и знать не хочу. Ненавижу Булгакова. С Горьким было проще: хоть ясно, чего она от нас хочет.

– Ну как чего? Тут то же самое.

– Ничего тут не то же самое. Она нам про все сразу велела писать, про всего Булгакова. А чего писать?

– А ты что, все прочитала, что ли?

– Все.

– Ну и дура. Я, кроме «Собачьего сердца», не стал читать ничего.

– А писать как же?

– Ты что, Горького, что ли, читала?

– Нет. Но там же учебник был. И она нам практически продиктовала все, что писать.

– А у меня «300 золотых сочинений» есть – на Куйбышева у парка продается в книжном. Я все передрал – и никаких проблем.

Я закусила губу. Знала бы я раньше про эти «300 золотых»… Интересно, у кого из наших она есть? Наверняка ведь есть у кого-то. И никто не сказал!

– Ну и что? Не сдала?

– Сдала.

– Так в чем проблема? – спросил Смыков. Папиросу он уже торжественно «размял», как делали старые курильщики, и приступил к высеканию огня. Все наши парни делились на тех, кто курил дорогие сигареты, и тех, кто из экономии курил «Приму», напирая на то, что так круче. Зажигалки тоже были не всем по карману, а белорусские спички загорались с пятого раза.

– Ну я все и написала, как смогла. А она орет.

– Почему?

– Потому что я написала, что этот, как его, Преображенский – он же над всеми издевается! И над людьми, и над собаками. А она говорит, что я дура. А эти «яйца» я вообще не понимаю про что.

Смыков чуть не выронил папиросу. Потом наконец затянулся и ответил:

– Правильно она тебе сказала, что ты дура. Дуру, Соколова, всегда видно. А не видишь – можешь в зеркало посмотреть.

– Да почему дура-то?!

– Потому что «Собачье сердце» – это круто. «Никогда не читайте за обедом советские газеты!» – Смыков, помедлив секунду, радостно заржал.