Фиц опустил ноги на пол и взял с подноса чашку горячего кофе.

— Надеюсь, вы показали им дорогу на кладбище?

— Они не расположены шутить, милорд.

— Да уж, конечно… — Фиц ослабил узел шейного платка, который показался ему вдруг слишком туго затянутым. — Насколько я понимаю, мы вряд ли найдем заначку под одной из подушек, а в подвале нет бутылок с хорошим вином, которые можно было бы продать.

— Все подушки сгрызли мыши, милорд, а в подвалах давно уже пусто. Покойный граф пил пиво собственного изготовления, которое варил в кастрюле, — сказал Байбли, державшийся с большим достоинством, несмотря на свой поношенный, лоснящийся от старости фрак и ветхую от многочисленных стирок рубашку.

— Кто же это был — Джорджи или наш папаша? — спросил Фиц и взглянул в окно на заросший сорняками пустырь.

Язык не повернулся бы назвать его лужайкой, Впрочем, Фиц плохо разбирался в усадебной жизни. Он был продуктом городского светского общества, никогда не жил в деревне и понятия не имел, что такое сельский уклад. Фиц привык к столичному образу жизни и чувствовал себя в Лондоне как рыба в воде. Если бы это было возможно, он продал бы поместье и вернулся в город. Но Фиц не мог так поступить. Закон не позволял этого. Поместье перешло ему по наследству в особом порядке — в качестве так называемого заповедного имущества, которое он не имел права ни продать, ни заложить.

Казалось бы, Фиц должен был горевать, оплакивая смерть близких родственников, погибших из-за пристрастия к алкоголю, однако не испытывал особой скорби и объяснял это шоком, который вызвала их внезапная кончина. «Вот разберусь с делами, — говорил себе Фиц, — и месяца на два-три предамся скорби».

По правде говоря, он мало общался и с братом, и с отцом. Фиц не видел их много лет. Они с пренебрежением относились не только к закону, но и к семейным связям. Пожалуй, кукушки лучше обходятся со своими птенцами, чем Уикерли с кровными родичами.