- О господи! - Эйден дополнил свой наполовину опустошенный бокал. - Узнай он правду, с ним бы случился удар.

    Табита сама налила себе выпить, но, в отличие от Эйдена, попросила проходившего мимо официанта изрядно плеснуть ей в бокал содовой.

    - Значит, он ничего не знает?

    Эйден пожал плечами.

    - Не уверен. Однажды он предпринял попытку поговорить со мной. Этот разговор можно охарактеризовать как ободряющую речь старшего брата.

    Ну, ты можешь себе ее представить: "разберись в себе", "повзрослей наконец", "да в чем, черт возьми, твоя проблема?". - Эйден залпом осушил бокал. - В конце концов он спросил открытым текстом, не гей ли я.

    - Так почему же ты не сознался?

    - Я счел это несправедливым по отношению к нему. Я никогда не смогу сказать об этом отцу: это довело бы его до сердечного приступа, а все заботы в очередной раз легли бы на плечи Завье. Все и так сидят у него на шее.

    Табита была заинтригована и придвинулась к Эйдену поближе.

    - То есть как?

    - Все дела ведет Завье. Отец очень болен.

    Знаю, так по нему не скажешь, но это только вопрос времени. Ему требуется операция на сердце, но анестезия в его случае - большой риск.

    Ни один хирург не пойдет на это, тем более что пациент - Чемберс.

    - Но ему наверняка может быть предоставлено самое лучшее лечение.

    Эйден невесело усмехнулся.

    - И лучшие адвокаты. Я не хирург-кардиолог, но я знаю его состояние. Операция в этом случае невозможна - слишком уж велик риск. А сердце у отца до того слабое, что оснований скрывать правду у меня более чем достаточно.

    Пусть лучше и Завье ничего не знает, и никто ничего не знает.

    - Понятно.

    Отпив из своего бокала, она почувствовала, как тепло растекается по телу. В глазах у нее защипало, и Табита поймала себя на том, что не сводит взгляда с гостей, выискивая Завье.