Нэнси поставила подпись на последнем письме, захлопнула папку с корреспонденцией и протянула ее Мэри. Она стояла у письменного стола светлого орехового дерева, на который весеннее солнце, проникавшее через огромное, во всю стену, окно, бросало веселые золотистые блики.

Она подняла взгляд к этому свету, невольно завороженная поэзией вертикалей, небоскребами Манхэттена, которые днем и ночью оберегали ее спокойной мощью величественных богов-покровителей.

— Что-нибудь еще? — поинтересовалась она, взглянув мельком на миниатюрный будильник в малахитовом корпусе, стоящий на столе между портретами в серебряных рамках и изящными вазочками Рене Лалик.

Почти два часа, а она еще не обедала, и в четыре ей предстоит встреча в аэропорту Кеннеди. Надо еще заглянуть домой, принять горячую ванну, перехватить что-нибудь и успеть в Куинс, встретиться с Хосе Висентом. Предстоящее свидание будоражило мысли и чувства, пробуждало воспоминания.

— Больше ничего, Нэнси, — неуверенно произнесла Мэри, прижимая папку обеими руками, словно ребенка к груди.

Нэнси и Мэри были на короткой ноге. Мэри всегда называла ее по имени, хотя Нэнси возглавляла преуспевающую адвокатскую контору. Нэнси сама установила такие отношения с первого дня их совместной деятельности. Мэри была польщена и обрадована.

Мэри работала в конторе четыре года, с тех самых пор, как в восемнадцать лет закончила с отличием школу секретарей в Лексинтоне в Миддлсекс Конти. Она прибилась к нью-йоркскому берегу в поисках удачи и с первого же раза надкусила то самое золотое яблочко, а ведь могла нарваться на кусочек с червоточиной или, еще хуже, и на червяка.