Шинид подняла руки, повернула их ладонями к небу, откинула голову, и подбитый мехом капюшон упал ей на плечи, открывая взору медно-рыжую тяжелую копну волос.

Шинид благодарила небо за покровительство и щедрость, за то, что оно не поскупилось на снег, укрывший от холодов тех, кто под белым одеялом в покое и тепле будет дожидаться весны.

Море ответило ей приглушенным рокотом волн, разбивавшихся о гладкие камни, прежде чем откатиться назад.

— Ну же, малютки мои, — говорила Шинид, — вы не забыли о том, что нужны нам? — И костер у ее ног разгорелся ярче.

Снег сыпал с неба, Шинид стояла как будто за полупрозрачной завесой. Солнце силилось пробиться сквозь тяжелые тучи, и снежинки, попадая под луч, зажигались радугой, прежде чем упасть ей на ладони, на плащ, на червонное золото ее волос. «Стихии сегодня разыгрались», — подумала Шинид и засмеялась, не в силах скрыть восторга.

И тут словно по волшебству море утихло, волны поникли в почтительном поклоне, костер потух, не оставив после себя ни углей, ни пепла, лишь легкий дымок.

— Колдуешь, Шинид?

Шинид замерла, но не повернула головы. Зачем? Его появление не помешало ей творить молитву сейчас, не нарушило необходимой для этого сосредоточенности, но вот его приезд в Ирландию два дня назад заставил ее изрядно поволноваться. Да, он нарушил безмятежность ее существования, ибо вот уже две ночи, как он являлся ей во сне, и эти сны не были ей приятны. Голос его оказался ниже, чем она помнила. И резче. Она ощущала тот же гнев и неприязнь, как и тогда, когда ему еще только предстояло стать рыцарем и мужчиной. Она раздражала его раньше, и теперь в голосе его тоже слышалось раздражение.

Так какого же черта он здесь?

Коннал О'Рурк Пендрагон был ее болью, тяжкой болью ее прошлого, и она не испытывала желания быть с ним рядом. Да, он стал вехой в ее жизни, но не более того. Когда-то она его обожала — он был тогда еще мальчиком, но что это дало ей, кроме боли? Эта любовь лишний раз доказала, что нельзя позволять невинному сердцу править кораблем жизни.