Случай лорда Ронсли вызывал у нее живейшее любопытство.

Даже письмо Всевышнего, за собственной подписью и заверенное у нотариуса, не вселило бы в нее большей уверенности, что она создана исключительно ради этой цели.

- Я проверяла, нет ли чего такого, о чем следовало бы подумать, сказала Гвендолин.

Мать несколько секунд изучающе смотрела на нее.

- Да, я тоже почувствовала в этом Божий промысел, - согласилась мать. - Но твой папа будет иного мнения.

Гвендолин это известно. Мать ее понимала, а отец нет. Как и другие мужчины в семье, включая Абонвиля.

Девушка не сомневалась, что идею о замужестве вложила ему в голову бабушка, хотя отец наверняка считал ее плодом собственных раздумий: у Женевьевы был удивительный талант заставлять мужчин верить в то, чего желала она.

- Пусть лучше с ним поговорит Женевьева, - предложила Гвендолин. Иначе он испортит все дело, приводя множество пустяковых возражений, а мы не можем терять время. Никто не знает, как долго Ронсли сохранит рассудок, а он должен быть в здравом уме, чтобы подписывать официальные бумаги.

Гвендолин тревожили мысли и другого рода. В это самое время граф мог отправиться на одну из сумасшедших прогулок верхом и утонуть в болоте. Тогда она потеряет возможность сделать в жизни что-то по-настоящему важное.

Прежде чем она высказала свои опасения вслух, заговорила мать:

- Женевьева уже начала обрабатывать твоего отца.

Она, как и я, не сомневается в твоем ответе. Лучше мне спуститься к ней и дать ей знать, что пора нанести завершающий удар.

- Спасибо, мама.

- Не стоит благодарности, - резко ответила та. - Не такого будущего я желала своей дочери, пусть даже ты станешь графиней Ронсли. Если бы молодой человек не был другом Берти, если бы не присматривал за твоим кузеном-идиотом в Итоне.., и, несомненно, тысячу раз спасал его глупую шею... - Глаза матери наполнились слезами. - О, Гвендолин, я не должна была отпускать тебя... Но мы не можем позволить бедному юноше умереть в одиночестве. Он в тебе нуждается, и только это имеет значение.

***

Собственная библиотека теперь казалась Дориану Камойзу ловушкой.