— Закрой дверь! — приказал он, когда она вошла в комнату.

Вскинув голову и стиснув зубы, Лилли повиновалась.

Дядя сел за большой стол у окна, сквозь которое виднелось небо в облачках и часть пятидесятимильного водного пространства — залив Сан-Франциско. Герберт глубоко вздохнул и без обиняков заявил:

— Я требую извинения.

Все в нем выдавало напряжение: его голос, ссутуленные плечи и стиснутые, так что побелели костяшки пальцев, руки. У Лилли засосало под ложечкой, когда она поняла — он ожидает, что она откажется извиняться, и тогда он получит повод выгнать ее из дома.

— Я прошу прощения, — с трудом произнесла она непослушными губами, и единственным утешением ей послужило разочарование, явно промелькнувшее в глазах дяди.

— Черта с два ты извиняешься! — И снова, как чертик из табакерки, он вскочил на ноги. — Вы ведете себя вызывающе, юная леди, и не думайте, что я этого не замечаю!

— Вы потребовали извинений — я их принесла, — ледяным тоном возразила Лилли, обуздывая свой гнев, потому что, дай она ему волю, последствия будут самыми роковыми.

Вдалеке, в заливе, на белых свернутых парусах играло солнце. Она с горечью вспомнила, как обрадовалась, когда адвокат отца сообщил, что ее новым домом станет Сан-Франциско. По сравнению с маленьким городком в Канзасе, где умер ее вдовый отец, это звучало столь многообещающе…

— Старатели сорок девятого, — проговорил тогда Лео, и его глаза округлились. — Ты помнишь рассказы папы про «золотую лихорадку»? Это же было в Сан-Франциско! Как ты думаешь, Лилли, там еще осталось золото?

Может, и мы найдем его?

Она засмеялась и взъерошила кудряшки Лео, почти такие же темные, как у нее.

— «Золотая лихорадка» в Сан-Франциско была давно, в тысяча восемьсот сорок девятом году, — ласково ответила она. — Старатели называли себя по этому году.