Теперь, сидя под домашним арестом, я начал догадываться, что не только пиетет перед именами корифеев мешал моим коллегам работать над теорией проникновения. Страх – вот что многих удерживало. Страх, что, если все удастся, найдется маньяк, который станет лихо перекраивать историю. Это при существующих проверках и контроле! Даже сейчас, когда машины времени больше напоминают телекамеры, водитель обвешан датчиками больше, чем космонавт. Контролируются все движения. Да он и мизинцем не может пошевелить вне программы...

В общем, я был доволен: делал, что нравилось, и никто не мешал. Правда, никто моих работ и не знал – публиковался я редко. Понимала меня лишь моя жена Инее.

Не знаю, стоит ли говорить об этом на суде в моем заключительном слове, но если бы не Инее... Она испанка, горячая кровь. На нас все оборачивались, когда мы шли по университетскому городку. "Везунчик", – слышал я. Со стороны могло показаться, что мы воркуем, как два голубка. На самом деле я говорил о теории проникновения, только это и занимало меня (ту половину моего мозга, которая спала).

Что она во мне нашла? Характер у меня, можно сказать, рыбий. Темперамента у Инее хватило на двоих – именно она добилась, чтобы мне дали лабораторию. Ей недоставало мировой славы – так я это сейчас понимаю.

У меня было сорок сотрудников и одна теория. Да еще возможность доступа к машинам времени, в плане экспериментов я был обязан проверять собственные выкладки. Час работы на машинах времени стоил уйму денег, особенно если забираться глубоко в прошлое. А от моих работ скорого результата не ждали, так что давали только полчаса в неделю. Этого было достаточно до тех пор, пока я не набрел на метод прыжка.

Вот что удивительно.