Клоуи приказала им унести уродливую маленькую самозванку и не появляться до тех пор, пока не принесут ее собственное драгоценное дитя. Потом она поправила макияж и занялась приемом посетителей: среди них были и французская кинозвезда, и секретарь министерства внутренних. дел, и Сальвадор Дали. Она поприветствовала их слезным рассказом об обрушившейся на нее ужасной трагедии. Посетители, давно знакомые с истериками прекрасной Клоуи, пообещали заняться этим вопросом. Дали в порыве великодушия объявил, что напишет сюрреалистический образ младенца в качестве подарка на крестины, но потерял интерес к идее и вместо этого прислал набор позолоченных серебряных кубков.

Прошла неделя. В тот день, когда Клоуи должна была выйти из больницы, медсестры помогли ей одеться в свободное черное бальмейновское платье с широким воротником и манжета ми из органди. Затем усадили в кресло-каталку и вручили в руки отвергнутого ею младенца. Прошедшее время мало чем изменило внешность ребенка, но в тот момент, когда она взглянула на положенный ей на руки сверток, Клоуи испытала одну из своих молниеносных перемен настроения. Всмотревшись в испещренное пятнами лицо, она объявила всем и вся, что на свет появилось третье поколение красавиц Серрителла. Никто не проявил настолько плохих манер, чтобы в этом усомниться, и уже через несколько месяцев оказалось, что Клоуи права.

Понимание Клоуи женской красоты шло из детства. Еще девочкой она была полненькой, со складкой жира на талии и мясистыми щечками, скрывавшими изящные кости лица. Она была не настолько тяжеловесной, чтобы в глазах окружающих считаться тучной, а просто достаточно пухленькой, чтобы внутри чувствовать себя уродливой, особенно по сравнению со своей элегантной матерью, великой кутюрье итальянского происхождения Нитой Серрителла. И только в тысяча девятьсот сорок седьмом году, тем летом, когда Клоуи исполнилось двенадцать лет, все начали говорить ей, что она прекрасна.