- В моей жизни нет места детям.

Диане показалось, что в глазах виконта мелькнуло какое-то странное выражение - то ли гнева, то ли сожаления... Но Джерваз равнодушно продолжил:

- Ветвь нашей семьи на мне закончится. Впрочем, есть у меня наследники, которые больше меня заслуживают получить семейное состояние.

Виконт произнес эти слова таким мрачным тоном, что у Дианы мурашки по спине побежали. Почему лишь одна мысль о детях привела его в такое угрюмое настроение? Может, в их семье были случаи сумасшествия или что-то другое удерживало виконта?

- Помнится, - спокойно заговорила Диана, - всего лишь пару дней назад ты говорил мне о том, что все люди так или иначе рискуют. Неужто твоя кровь так плоха, что ты не хотел бы передать ее собственному ребенку? Неужели ты никогда не желал передать свой опыт маленькому человечку, посмотреть на мир глазами малыша?

Джерваз вздрогнул, но прошло несколько минут, прежде чем он решился ответить Диане:

- Я не стану говорить с тобой об этом. - Его голос был хриплым. - Ни сейчас, ни потом.

Выразиться яснее было невозможно, и Диана поняла, что хотела шагнуть за запретную черту. Но несмотря на скрытность Джерваза, девушка понимала некоторые его чувства. Что-то тревожило душу молодого человека, его терзала какая-то неизъяснимая боль.

Но... Спорить было бесполезно, и Диана послушно склонила голову. Парта, на которую она присела, была исписана отпрысками многих поколений Брэнделинов. Девушка провела пальцем по надписи на углу, вырезанной, очевидно, перочинным ножом. "Сент-Обен", - прочла она. Интересно, это вырезал Джерваз или его давний предок? Каким ребенком был Джерваз? Наверняка хмурым и добросовестным.

Девушка задумчиво спросила:

- А известно ли тебе, что пчелы в ночь перед Рождеством распевают сотый псалом в своих ульях? И еще говорят, что домашняя скотина тоже обсуждает грядущий праздник, но горе тому человеку, который осмелится подслушать животных!