Сычов вышел из сельпо. Карман его брюк оттопырен. Я машинально взглядываю на ручные часы. Пять минут двенадцатого. Он нырнул в темную пещеру тира и растворился в ней.
Мои мысли снова переключились на магазин, потому что из него вышел длинный парень в майке и синих хлопчатобумажных штанах до щиколоток. Бутылку он нес, как гранату, за горлышко.
Парень, пригнувшись, заглянул в тир и так же провалился в темноту…
— Я у вас почти месяц и поражаюсь: не продавщица, а клад… Спиртные напитки продает, как положено,— ровно с одиннадцати.
Ракитина кивнула:
— Дюже дисциплинированная Клавка Лохова. До нее мы просто измучились. Чуть ли не каждый месяц продавцы менялись. То недостача, то излишки, то левый товар. Хорошо, напомнил, надо позвонить в райпотребсоюз, чтобы отметили ее работу. Она у нас всего полгода, а одна только благодарность от баб. Вот только мужик у нее работать не хочет. Здоровый бугай, а дома сидит. Ты бы, Дмитрий Александрович, поговорил с ним. В колхозе руки ой как нужны.
— Обязательно,— ответил я.— Сегодня же.
Честно говоря, те дни, что я служу, просто угнетали отсутствием всяких нарушений и крупных дел. Не смотреть же все время в окно?
И вот опять мелочь — тунеядец. Странно, почему Сычов не призвал к порядку этого самого Лохова.
— Я тут подумала — бандура у меня без дела стоит,— сказала Ракитина.— Возьми домой, в свою комнату, все веселей. Оформим распиской. На время.
Сначала я не понял, о чем речь.
— Радио, говорю, стоит. Мне не нужно.
Так вот о чем! У нее в кабинете красуется старый приемник «Беларусь», занимая чуть ли не полкомнаты.
— Нет, нет! — отрезал я категорически.— Вещь казенная и пусть в общественном пользовании…
— Чудак! Для красоты стоит. Я не пользуюсь. А в клубе есть.
Выручает меня телефон. Он звонит отрывисто и хрипло в комнате напротив. Никто не подходит, так как Оксана, секретарь исполкома, укатила в Москву сдавать летнюю сессию в заочный юридический институт.