– За два дня тебе все равно не удастся выплакать свое горе, – заметил он, – так что оставь кое-что и на потом.

Она знала это, заранее смиряясь с неизбежной скорбью и утешая себя лишь тем, что самая невыносимая ее часть – похороны – уже позади. Потеря матери была пока что наихудшим из того, что ей когда-либо приходилось переживать; в свои тридцать два она не знала настоящих трагедий, кроме, может быть, болезненного разрыва с Самюэлем, так измотавшего ей душу. В остальном же упрямый характер был ее преимуществом и вовсе не затруднял жизнь, как предрекали в детстве. Своенравная, чересчур требовательная девчонка, жаждущая совершенства, бывала вне себя от ярости, когда ей не удавалось достичь целей, которые она перед собой ставила. Родители, посмеиваясь, говорили, что все это оттого, что уж слишком высоки у нее запросы.

Родители… Это слово она уже почти не употребляла, разве что только в воспоминаниях о прошлом. Оставалась ли ей матерью эта душевнобольная женщина, до предела напичканная медикаментами? Смирившись с приговором, сознательно ли отказывалась она бороться с болезнью? Не ускорила ли намеренно приближение кончины? Будучи чрезмерно стыдливой, она мало говорила о себе, и уж тем более не готова была кому-либо открыться и рассказать все начистоту; выражение ее лица всегда было любящим и загадочным. За несколько недель до смерти она отпраздновала свое шестидесятилетие, хотя выглядела намного моложе, и лишь седые волосы в какой-то мере выдавали ее возраст. Дочь вьетнамки и француза, она унаследовала характерную азиатскую внешность, передав и Паскаль большие черные с раскосинкой глаза, высокие скулы, матовую кожу и носик восхитительной формы.

– Если хочешь, мы можем повернуть на Пейроль, – предложил Самюэль.

Он имел в виду дом, в котором она провела детство и о котором столько ему рассказывала.