— Танцы запрещаются.

— Значит, поете. Какие песни ты знаешь?

— Музыка запрещается, милорд. Меня часто наказывают, когда я забываюсь и начинаю петь.

Картина вырисовывалась настолько унылая, что он едва мог ее себе представить. Ну как столь нежный цветок выдерживает такое существование?

— Ну прогулки. По воскресеньям вы гуляете в вересковых зарослях?

Она покачала головой.

— По воскресеньям надо очищать душу.

— Какое безрадостное существование! И ничего, никаких удовольствий? — резко спросил Парис.

— Жизнь не для удовольствий, милорд, она для исполнения долга и обязанностей, — с серьезным лицом повторила девочка заученную сентенцию.

Парис тихо сказал:

— Но ты же в это не веришь, правда, Тэбби? Такая жизнь не для тебя. Скажи, детка, что ты помнишь о жизни до приюта?

— Немного. Я помню маму. Она была красивая, нежная и пела мне такие хорошие песенки! А еще — я не знаю, приснилось мне это или нет — я играла в поле, рвала цветы, и надо мной порхали какие-то яркие, пестрые создания. Кажется, они назывались папильоны… Если меня от сюда когда-нибудь выпустят, я сама, как они, стану летать от цветка к цветку, — созналась Тэбби, едва дыша, осторожно высовываясь из своего кокона.

— Папильон — бабочка по-французски. Бабочки существуют на самом деле, они тебе не приснились. Я точно говорю.

Парис слушал Тэбби, а сердце ныло и обливалось кровью. Он чувствовал себя виноватым — за десять лет ни разу не вспомнил про девочку. И понимал — надо исправлять положение. Тэбби так похожа на сестер — уж не из Кокбернов ли она? Если бы докопаться до истины. Но он во что бы то ни стало узнает правду, непременно, ради нее. Парис улыбнулся.

— Знаешь, у нас есть обычай — никогда не приходить к леди без подарка.

— И вы мне что-то принесли? — Тэбби недоверчиво посмотрела на Париса.

— Да, принес. И хочу, чтобы ты улыбнулась, когда получишь это.

Он полез в карман камзола и вынул бледно-зеленые ленты, купленные для Дамаскус.